Славянское Язычество - история, культура, философия, литература, поэзия, фото-, ...



Духи природы в фольклоре и литературе




Вступление

Что такое "русские суеверия"? В сущности, они до сих пор окружают нас в обыденной жизни. Суеверия отражены в привычных нам поговорках, присловьях, приметах, действиях. Так, столкнувшись с неприятной неожиданностью, мы говорим - "Не было печали, да черти накачали", а совершив необдуманный поступок - "Черт попутал". Потерявший нужную вещь нередко призывает: "Черт, черт, поиграй да отдай!" - почти не вдумываясь в то, что стоит за этими словами, и уж тем более не всегда веря в существование черта, играющего похищенными вещами.
В одной из книг, посвященных жизни русской провинции середины XIX века, упоминается множество примет, которые издавна "в ходу по всей земле русской". "Приметы общи не только низшим слоям нашего общества, но и среднему его кругу", - констатирует автор, приводя как вполне актуальные для XIX века наблюдения летописца Нестора: "Мы только словом нарицаемся христиане, а живем по-погански. Верим встрече: если кто черноризца встретит или попа, или коня лысого, или свинью (выйдя из дому), то возвращается. Не поганский ли то обычай? Другие верят чиханью, что бывает будто бы на здоровье голове...".
Приметы, обычаи, присловья, иногда по видимости необъяснимые, связаны с областью народных верований. Смысл многих из них можно понять, зная, как воспринимали мир наши предки. Верования, суеверия составляют одну из основ крестьянского мировоззрения, которое складывалось на протяжении столетий.
Под суевериями нередко понимаются и небольшие рассказы о покойниках, домовом, лешем, о разных сверхъестественных существах и необъяснимых явлениях. Некоторые из таких повествований (быличек) мы считаем фантазиями, "бабушкиными сказками" (и действительно, часть из них унаследована из прежнего, нередко крестьянского быта); в другие - верим, пытаемся объяснить.

Цель этого вступления - рассказать существах, в которые верили люди раньше. В основном верования относятся к области так называемой "низшей мифологии"; то есть, с обычаями, связанными с нечистой силой, разнообразными духами, демонами, которые, по поверьям, могут окружать человека в повседневной жизни - дома, в лесу, в поле, в дороге. Они - "свои" в каждой деревне, в каждом ручье, болоте, лесу и, соответственно, отличаются от высших божеств, от Бога, подчинены им, являя собой как бы низший уровень верований.
Трудно составить некое общее представление о славянской мифологии как одного связного рассказа. Ведь в мифологии столько разнообразных, во многом не связанных с собой существ, что рассказать о них в целом если и возможно, то совершенно не нужно, так как это может только запутать исследователя. Поэтому представляется более продуктивным просто поместить некоторые данные в виде словаря, что в свою очередь облегчит в дальнейшем изучение основной части даной работы.

Охарактеризовать "низший уровень" верований можно, лишь определив его место в комплексе народных воззрений, в крестьянском миросозерцании. Ограничимся здесь самыми общими соображениями.
Кроме поклонения высшим божествам восточнославянского пантеона (Перуну, Велесу, Дажьбогу, Макоши, и т.д. - здесь мы пока ограничимся перечисением лишь тех, названия и суть которых не вызывают противоречивых научных толкований), в историко-литературных памятниках Древней Руси упоминается о почитании славянами стихий - прежде всего воды (источников, озер, рек), огня, а также растительности, камней; часто говорится и о почитании умерших - духов предков. Известно, что славяне почитали реки, речных нимф и некоторых других духов.
Кроме высших божеств и "живых стихий", в древнерусских памятниках есть упоминания о существах, по-видимому, наиболее близких к теме т.н. "низшей мифологии", - об упырях и берегинях, вилах, роде и роженицах, а также о волхвах, кудесниках, чародеях.
Самые значительные весенние праздники (Пасха, Троица), как и другие большие праздники крестьянского календаря, связаны с поминовением усопших - родителей, предков. "Родители из могил теплом дохнули", - говорили крестьяне о первой весенней оттепели, словно вместе с пробуждающейся землей просыпались, начинали свободнее дышать усопшие (аналогично: "Зима установится - мертвецы спать уложатся").
Особое внимание в крестьянских поверьях уделяется необычным и опасным покойникам, знавшимся с нечистой силой, колдунам и ведьмам, а также умершим неестественной скоропостижной смертью (убитым, самоубийцам, пропавшим без вести и т.п.). С одной стороны, таких мертвецов "не принимает земля"; они "доживают свой век", прерванный нежданной кончиной, скитаясь по земле в своем же, лишь несколько измененном облике (иногда в облике такого мертвеца "ходит нечистый"). Люди, погибшие в пределах владений лесных и водяных духов, попадают в их распоряжение и сами становятся лесными и водяными "хозяевами"; убитый может "прорасти травой, деревом".
Почти все существа т.н. "низшей мифологии" в воззрениях крестьян - не просто духи природы или персонификации ее сил; представления о них сложны, неоднозначны, складывались на протяжении столетий. При этом, О.А.Черепанова отмечает, что, подобно многим "прозрачно мотивированным" названиям (леший - "лесной", домовой - "обитающий в доме"), они принадлежат сравнительно поздним лексическим пластам. По ее же мнению, лешему и водяному верований XVIII-XX веков предшествовала "лешая и водяная сила" русских заговоров XVII века. Это, вероятно, и есть сила, исходящая от "живых" воды и леса.


Духи природы в фольклоре

Представим краткое описание некоторых характерных существ из славянской мифологии.

Леший
- мифологический образ духа леса. Представления о лешем сохранились до наших дней. Леший - хозяин лесной чащи и обитающих в ней зверей. Он изменяет свой рост - может стать высоким, как деревья, или низким, как трава, и укрываться под упавшими листьями. Леший редко заходит в поле, уважая права полевого духа - полевика. Не заглядывает в деревни, чтобы не ссориться с домовыми. Леший издает различные звуки - свистит, хохочет, аукает, плачет, бьет в ладоши, как люди. Человеку леший редко вредит. Правда "шутки лешего" бывают злые и пугают людей. Он может завести человека, собирающего грибы и ягоды, в такие лесные дебри, из которых тот не может долго выбраться, кружа по лесу, постоянно возвращаясь к одному и тому же месту. Однако леший не доводит человека до гибели. Существуют различные проблемы избавления от проказ лешего. Так, заблудившийся человек должен раздеться, вывернуть на изнанку всю одежду и в таком виде снова одеть, не забыв при этом поменять обувь с одной ноги на другую. Если заблудились несколько человек, то все они должны поменяться одеждой. Но не всегда с лешим можно сладить. Сохраняется поверие, что в день, когда "леший бесится" (4 октября) в лес лучше не ходить. Легенды и мифы о леших сохраняются у всех народов на протяжении многих веков.

Водяной
- владыка вод (болот, озер, рек и морей). Его называли по-разному - "водяной черт", водовик, водяной дедушка и т.п. Это дух, олицетворяющий водную стихию. Водяной может принимать различные образы: то крупной рыбы, то ребенка, то лошади. У восточных славян водяной - это старик с длинной седой или зеленой бородой. Часто его представляют как черта с рожками и большим животом. Обитает водяной в омутах, любит селиться под водяной мельницей. Он способен разрушить запруды, поэтому его надо уметь умилостивить. Водяной считается покровителем рыбаков, которые и приносят ему в жертву часть пойманной ими рыбы. В сказках и былинах водяного часто отождествляют с "морским царем", который живет на дне морском в хрустальном дворце. В мифологии восточных славян известны и женские духи воды - водяницы, которые по своим функциям напоминают русалок. Водяницы - это утопленницы, превратившиеся в духов водной стихии.

Домовой (Домоведушка, Домовой хозяин, Домовик).
- обычно невидимый обитатель, хозяин, двора и дома - у него множество имен. Некоторые из них указывают на место пребывание домового (избной, подпечник, хлевник и т.д.) или же не форму его появления или характер и основные занятия. Он старший в доме, член семьи, предок и невидимый хозяин. Образ домового при внешней простоте может быть очень сложен, наделен всевозможными свойствами, обликами, способностями. Основные задачи домового - забота о скотине, предсказывание будущего обитателей дома*. Является низшим духом славянской мифологии; легенды о домовом сохранились у русских, белорусских и украинских народов. Домовой считается покровителем дома, кормильцем. У восточных и южных славян считается что по ночам домовой "стучит и совершает разные проказы". В одном доме может завестись два домовых, тогда они начинают ссориться. Домовой помогает трудолюбивому хозяину, ленивому вредит. Домового лучше умилостивить, оставив пищу - хлеб, соль, кашу. При переселении в новый дом славяне совершали определенный ритуал, с той целью, чтобы домовой переселился вместе с хозяевами и помогал им на новом месте.

Банник
- дух, обитающий в бане. Он невидим, но иногда может показываться в человеческом обличии. Роль банника определялась значением бани в русском быту. Чтобы защититься от банника, который живет под полом или за каменкой и может облить кипятком или бросить горячий камень в моющегося, его надо умилостивить куском ржаного хлеба или принести в жертву курицу. Баннику следовало оставлять воду, мыло и веник, так как он моется последним.

Овинник
- домашний дух, живущий в овине и охраняющий хлеб от порчи. Представляли его в образе старика, которому приносили подарки. В овине крестьяне сушили снопы сена, и овинник следил, чтобы не сучился пожар. Он не позволял работать в овине в большие праздники и во время сильных ветров. Нерадивых хозяев он наказывал, мог даже сильно ударить. Овинник хлопал в ладоши. Хохотал, лаял как собака. Перед началом работы в овине нужно было попросить разрешения у овинника.

Упырь
- низший дух, демоническое существо в мифологическом представлении восточных словян. В "Слове об идолах" говориться о древнем почитании славянами упырей. В народных представлениях - это злые, вредоносные духи. Упыри (вампиры) высасывают кровь у людей и животных. Их отождествляли с мертвецами, выходящими по ночам из могил, подкарауливающими и убивающими людей и домашний скот. По народным поверьям, упырями становиись люди, "умершие неестественной смертью" - насильстввенное убиение, спившийся пьяницы, самоубийцы и т.п., а также колдуны. Считалось, что земля не принимает таких мертвецов, поэтому их хоронили вне кладбища. Для того, чтобы упырь не выходил из могилы, его следовало "успокоить" - выкопать труп из могилы и проткнуть осиновым колом. Сказание об упырях, вампирах от славян распространилось среди всех народов Европы.

Берегини
- женские духи, охранительницы от злых сил, противостоящие упырям. Из христианских "поучений..." и "Слов..." можно сделать заключение о существовании культа берегинь. Эти женские духи охраняют от всего нежелательно, неожиданного. В "Слове некоего христолюбца" говориться о том, что многие поклоняются и приносят жертвы "огню и каменьям, и рекам, и источникам, и берегиням". Древние славяне воспринимали берегинь как подательниц влаги, дождя, необходимых для плодородия земли.

Кикимора (Шишимора)
- по мифологическим представлениям восточных славян - злой дух дома. По определению в словаре Владимира Даля, кикимора - это вид домового. Некоторые исследователи быта русского народа считают, что кикимора - жена домового. Она любит по ночам у хозяек путать пряжу, пугает маленьких детей, может красть кур. Представления о кикиморе сохраняются в различных регионах России. Существовали различные заговоры для избавления дома от кикиморы. Вместе с тем верили и в то, что умелым хозяйкам кикимора помогает, а ленивым и нерадивым вредит.

Русалка
- в Древней Руси мифологические существа в виде полуженщины-полурыбы. Русалками становились преждевременно умершие девушки или невесты, не дожившие до свадьбы. Они изображались с длинными, распущенными волосами. В ряде мест русалка - водяной дух. Русалки связаны с культом плодородия, появлялись они в свой праздник на "русальей недели", когда начинала цвести рожь. В дни этого праздника нельзя работать. Нарушителей запрета русалки наказывают, вытаптывая их посевы. Русалок можно встретить по многих местах - в поле, у воды, на деревьях. В хороводных песнях люди призывают русалок помогать росту хлеба. В ходе проникновения христианства в народную жизнь русалки стали рассматриваться как нечистая сила. Представление о русалках стало схоже с представлением об упырях. "Русалья неделя" стала совпадать с Троицей. Четверг на троицкой неделе превратился в "день русалок". В этот день нельзя было работать, так как русалки могли наслать порчу на скотину. В троицкий четверг ("Семик") девушки плели венки и оставляли из в лесу для русалок. В ряде мест в последний день "русальей недели" совершали обряд "проводов русалки". В этот день обряжали в зеленый наряд одну из девушек, надевали на нее венки и выводили в поле или к реке, где срывали с нее венки и бросали их в воду или костер, после чего убегали.


Здесь будет упоминаться о верованиях крестьян европейской части России и Сибири. Возможно, эти сведения будет немного не точны. Одна из причин этого - непростая история изучения крестьянских верований России, сравнительно небольшое количество серьезных, систематических трудов по этой теме (и тем более трудов сводных, охватывающих и весь комплекс верований, и различные регионы страны). Да и имеющиеся труды зачастую имеют противоречащие данные.
Очевидно лишь одно - что истоки многих верований уходят в глубокую древность. Однако первые более или менее систематические свидетельства о вере наших непосредственных предков, восточных славян-язычников, относятся к концу I - началу II тысячелетия н.э.

В XIX веке мир народных поверий был отнюдь не чем-то отстраненным и пережиточным даже для высокообразованных городских жителей. Связь между крестьянским и "городским" мироощущением еще не разорвана: народные поверья, суеверия - часть сказочного мира детства многих городских жителей России XIX века. Этот волшебный сказочный мир во многом определял и своеобразно окрашивал научные и художественные интересы выраставших обитателей помещичьих усадеб, деревень, небольших городков.

Отметим, что: хотя, по мнению некоторых исследователей, пространство дома полностью "закрыто", защищено от проникновения лесной, водяной и прочей "недомашней" нечисти, лешие (и даже водяные, русалки) могут посещать деревни, проникать в дома, черти и проклятые духи свободно забираются в избы и уносят то, что "положено не благословясь", а домовые духи и покойники могут находиться в доме постоянно. Таким образом, крестьянский дом в поверьях, особенно связанных с областью низшей мифологии, не обособлен от окружающего мира.
"С одной стороны, дом принадлежит человеку, олицетворяя вещный мир человека. С другой стороны, дом связывает человека с внешним миром, являясь в определенной степени репликой внешнего мира, уменьшенной до размеров человека. Дом может быть "развернут" в мир и "свернут" в человека. Очарованный быт не обыден, он светится магическим светом", - писал А.Блок, утверждая, что: - "заговоры, а с ними вся область народной магии и обрядность, оказались тою рудою, где блещет золото неподдельной поэзии".
В послереволюционной России, где последовательно разрушались традиционный строй, уклад крестьянской жизни и насаждалось единое коммунистическое мировоззрение, продолжение собирания, изучения народных верований было делом небезопасным. Справедливость требует сказать, однако, что разрушение традиционного деревенского уклада началось до 1917 года, а пронизывавшие жизнь деревни противоречия во многом и привели к 1917 году (сравним воспоминания М.М.Пришвина о крестьянах, отнюдь не демонстративно крестившихся на красные знамена манифестантов). Уничтожая основы крестьянского миросозерцания, власти успешно использовали некоторые его существенные стороны.
Так, официальное наделение В.И.Ленина (как и прочих руководителей высокого ранга) почти сверхъестественными способностями привело к тому, что на Русском Севере к Ленину (как, впрочем, - и к А.С.Пушкину) стали обращаться во время гаданий с просьбой "показаться и открыть будущее". Крестьянка Смоленской области рассказывала, что перед началом Отечественной войны наблюдала пророческое видение на небе: "Открылось все... И явились Хрущев, Маленков... и кто-то третий". Сумев разрушить "высокий" строй народного миросозерцания, уничтожить лучшие из его сторон, власти так и не искоренили "низший уровень" верований (возможно, в том числе и потому, что, по догадке Ф.М.Достоевского, "находились с бесами в некотором родстве"). Одно из многочисленных свидетельств тому находим, например, в дневниках О.Ф.Берггольц. Она была поражена обилием суеверий в послевоенной деревне и так описывает реакцию местного парторга на самоубийство женщины: "А что удавилась - в худой след попала!" В худой след верят там твердо.

И все же, несмотря на то что традиционный мир деревни стал в XX веке для многих из нас своеобразной Атлантидой, "затерянным материком", разрозненные сведения о котором сохранились в не очень понятных нам обычаях, поверьях; несмотря на то что изучение бытующих крестьянских поверий велось и после 1917 года, в общем, "подспудно", в 50-80-х годах публикуются интересные работы по этой теме, в том числе касающиеся верований из области низшей мифологии, рассказов о нечистой силе. Конец 80-х - начало 90-х годов XX века знаменуется появлением большого количества исследований, посвященных тем или иным областям крестьянских верований, что объясняется и окончательным освобождением науки от идеологических пут, и значимостью темы, и влиянием моды.
Однако, научные интересы многих исследователей во второй половине XX века сосредоточились в основном на изучении белорусских и южнославянских верований. Именно они и оказались собранными, описанными достаточно полно, систематически, в отличие от верований великорусских.

В Уставе св.Владимира читаем о молениях "под овином, в рощении или у воды". Кирилл Туровский восклицает: "...уже бо не нарекутся Богом стихии, ни солнце, ни огнь, ни источники, ни древеса", а формула отречения от язычества, приписываемая Ефрему Сирину, призывает не делать ничего, что "совершается обыкновенно у источников, под деревьями и на перекрестках". В первом "Тайноводственном поучении новокрещаемым" святой Кирилл Иерусалимский осуждает обычай "возжигать свечи и кадить при источниках и реках".
Основываясь на анализе историко-литературных памятников Древней Руси, Е.В.Аничков отмечал: "Культы огня под овином, у воды и священных деревьев составляют самые главные черты народной веры наших предков" - и делал вывод о том, что в историко-литературных источниках "о водяных культах упоминается еще чаще, чем о почитании огня-сварожича". Основу же веры восточных славян составляет, по его мнению, "обращение непосредственно к стихиям", "к самой природе, как таковой". На основе тех же материалов Е.Г.Кагаров утверждал, что "древнейшей ступенью славянской религии был, по-видимому, анимизм", то есть своеобразное мировоззрение, "по которому вся природа оживлена, наделена особой самостоятельной жизнью".
Вообще же, составить исчерпывающее представление о характере верований, мировоззрении восточных славян I - начала II тысячелетия на основании имеющихся отрывочных материалов достаточно трудно. Скорее, возможно иное - выяснить, вера в какие существа и силы свойственна русским крестьянам XIX- XX веков, прослеживается ли она у наших отдаленных предков, оказываясь, таким образом, наиболее устойчивой, характерной.

Сохраняющаяся вплоть до XIX-XX веков особенность верований крестьян - это почитание "живых" стихий, прежде всего земли в соединении с водой.
"К земле народ питает уважение, называет ее кормилицей, матерью сырой землей, местом покоя родителей. При божбе клянутся ею: "Невзвидь я земли под собор, кормилицы". Сухою землею засыпают раны от поруба и пореза, говоря, что "мать сыра земля улечит лучше великого знахаря и за леку не возьмет". Есть и другое мнение, что "Земля не олицетворяется, а матерью называется по той причине, что первый человек Адам взят из земли; и, соответственно, на этом основании народ питает к ней такое уважение, что если бы кто вздумал в шалости стегать плетью землю, то тому старшие непременно бы заметили, чтобы он перестал стегать мать сыру землю". Мать сыра земля - "это не поэтическая только метафора, а нечто большее - действительная кормилица и поилица человека, чувствующая и сознающая. У ней есть глаза, это - озера, реки и вообще воды. Полагаем, что культ земли сохранился в своей древнейшей форме, - пишет Н.М.Гальковский, - это почитание без храмов, обрядов и даже без определенно выраженной идеи; в основе этого культа лежит сознание близости и зависимости от земли... Такое сознание присуще всем людям".
Сходным остается в XIX-XX веках и отношение к воде, также считающейся "живой": даже в последней четверти XX века на севере России местами сохраняется запрет после захода солнца "ходить по воду". Запрет этот мотивируется тем, что "вода спит, отдыхает, и ее нельзя будить". Почти повсеместно считалось, что оскорбление воды шумом, бранью, плевками, прочими неуместными и неурочными действиями может навлечь болезнь и даже смерть. На Ярославщине оскорбивший воду опускал в нее кусок хлеба, прося прощения у "матушки воды" и у "водяных дедов и прадедов, отцов и матерей и их малых детушек". Аналогично, "получившие вред от упаду наземь" ходили "прошаться" (просить прощения у земли) на то место, "где случилось падение".
Вода в разнообразных состояниях - вода рек, озер, дождевая, ключевая - играет особую роль и в повседневном быту крестьян XIX-XX веков, и в больших календарных праздниках, обрядах. Во многих губерниях России встречать весну выходили именно к рекам, к воде. Как и птицы, пробуждающиеся ручьи, родники, вскрывающиеся ото льда реки были первыми вестниками весеннего воскресения земли, будущего расцвета природы. Крестьяне говорили, что "на Сороки (22 марта) прилетает кулик из-за моря, приносит воду из неволи", а апрельские "ручьи землю будят". В крестьянском календаре отмечали все особенности поведения родников и ручьев, время вскрытия рек, сроки половодья: "Если в марте вода не течет, в апреле трава не растет"; "Раннее вскрытие реки обещает хороший покос" и т.п.
Согласно народной космогонии, вода со всех сторон обтекает, покоит на себе землю. По поверьям, именно водной дорогой умершие отправляются в свои расположенные за морем жилища, поэтому в некоторых областях России на Пасху кидали в реки яичную скорлупу, чтобы вода принесла покойным весть о празднике. Повсеместно вода, поставленная в чашке у изголовья умирающего олицетворяет собой начало "посмертного пути" души. В частности, крестьяне Архангельской губернии полагали, что вода эта колышется, когда "душенька обмывается от грехов своих" (этим заменяется иногда предсмертное напутствование). Если же вода недвижна - то "затоскуют и загорюют родные, что душа улетела, не омывшись от грехов. Пропала!" - говорят, хотя бы умерший перед смертью и исповедался, да не было воды близ головы". На Брянщине считали, что "душе легче выходить на воду" (умирающий меньше мучается).

"Язычники, породнив душу со стихиями, не могли не сознавать и в душе той великой силы, которая так страшна казалась им в вихре, огне или воде, облеченная в поэтические образы богов и существ сверхъестественных".
В центре внимания оказывается прежде всего ежегодная "драма жизни Земли" и неразрывно связанного с ней человека. В размеченном праздниками и обрядами кругообороте участвуют не только "живые стихии", не только силы плодородия, но и разнообразные духи, обитающие в воде, земле, воздухе и порожденные ими; хозяева стихий, хозяева крестьянского дома и подворья - лешие, водяные, домовые, полевики, полудницы, русалки, черти и т.п.
Поразительна живучесть таких рассказов и соответствующих им суеверных представлений в современной (даже городской) среде, их приспособляемость к, казалось бы, стремительно меняющемуся миру. Особенно устойчивы представления, связанные с покойниками, домовыми, колдунами, колдуньями, знахарями, повествования о которых широким потоком хлынули сейчас на страницы газет. Возможно, это свидетельствует в том числе и о подсознательном ощущении шаткости человека в мире, где он ощущает себя окруженным невидимыми, неведомыми и зачастую враждебными силами и существами.


Духи природы в литературе

"Я полагаю, приличный писатель тем и отличается от посредственного, что способен "влезть в шкуру" любого из своих персонажей вне зависимости от пола и индивидуальных достоинств. И соответственно о нем написать. А если, описывая сугубо отрицательного героя, автор начинает макать свое перо в ненависть и отвращение, тут уж, как говорится, "туши фонарь". Как можно ненавидеть своего собственного ребенка?" - Мария Семенова.

Есть в литературе тема, почти не тронутая критиками и, кажется, не прочувствованная читателем. Это тема так называемой нечисти и прочей неведомой силы. Стоит чуть-чуть сосредоточиться, и вспоминаются многочисленные и удивительно разнообразные бесы, русалки, водяные, упыри, домовые, лешие, черти и прочая "нежить", давно и прочно поселившаяся в строках поэтических, на страницах романов, повестей, рассказов и очерков - от М.В.Ломоносова до М.А.Булгакова. Литература затронула, однако, лишь самую малость чрезвычайно богатого пласта народной культуры - мира нечеловеческого, но очеловеченного, одновременно неведомого и знакомого, страшного и полезного, чужого и своего. Здесь мы будем говорить о русской литературе и славянской мифологии, находящихся в тесной взаимосвязи.
Своеобразие русской литературы в немалой степени определялось ее связью с народной (фольклорной) культурой. Характер, тип связей, удельный вес фольклорного начала менялись от эпохи к эпохе, зависели от творческой личности писателя, от событий общероссийского (войны, революции, отмена крепостного права, рост городов, научно-технический прогресс и т.п.) или местного значения. Но сам процесс взаимовлияния, взаимообогащения литературы и фольклора в России никогда не прерывался. Именно поэтому мы не будем подразделять данное повествование на части, где описывались бы особенности восприятия данной темы в разные века - так как это может внести путаницу или заставит повторять написанное.

Поскольку народные верования, обряды, предания, суеверия, заговоры, отчасти анекдоты и фантастические истории, составлявшие неотъемлемую часть традиционной культуры, базировались на представлении о существовании параллельного человеческому миру нечистых духов, одушевленных сил природы - низшая мифология проникла и на страницы литературных произведений.
Еще древнерусская литература широко использовала образы разного рода бесов, дьяволов, чертей, водяных, лесных, домашних духов, но она никогда не прибегала к ним в собственно художественных целях. Е.К.Ромодановская, специально изучающая категории вымысла, фантастического в литературе Древней Руси, пишет: "Я не знаю ни одного примера художественного освоения типичных русских образов домового, лешего, водяного ранее рубежа XVIII-XIX веков, когда обращение к ним связано с предромантическими течениями и зарождением общественного интереса к фольклору и народным верованиям. Древняя Русь дохристианские верования не описывает, а только порицает и обличает устами христианских проповедников" [1].
Следует заметить, что и в "Новое время" художественному освоению народной мифологии предшествовало изучение ее, предпринятое писателями и общественными деятелями 60-70-х годов XVIII столетия.
Открывателем и первым пропагандистом славянской мифологии по справедливости считают М.Д.Чулкова. Писатель, фольклорист и журналист, он еще в 1767 году издал "Краткий мифологический лексикон", где наряду с языческими Перуном, Волосом, Даждьбогом помещены были домовые, лешие и т.п. Издаваемый Чулковым на протяжении 1769 года еженедельный журнал "И то и сио" (первый номер вышел 13 января) популярностью у широкого круга читателей был обязан обилию фольклорно-этнографического материала, расположенного по календарному принципу: к Новому году - святочный выпуск, к Пасхе - пасхальный и т.д. В журнале были напечатаны и первые "страшные рассказы", приуроченные главным образом к святочному периоду. Изыскания Чулкова в области славянской мифологии, оказалось, пришлись по душе как очень непритязательному читателю ("малосмысленным" людям, по определению издателя), так и вполне образованным современникам. Более того, "Словарь" читали и изучали спустя столетие. Так, есть предположение, что стихотворение А.Фета "Лихорадки" основано на легенде о девяти сестрах-лихорадках, заимствованной именно из чулковской "Абевеги" [2].
Надо сказать, что русские писатели, поэты, публицисты не ограничивались чтением и изучением опубликованного материала. Многие из них сами занимались собирательской работой, что, безусловно, находило отражение в литературном творчестве. Нередко писательские записи пополняли собрания известных фольклористов, этнографов. Традиция эта сохранялась в течение всего XIX века, когда создавались классические сборники В.Даля, П.Киреевского, П.Шейна и других исследователей фольклора.
В этой эпохе, можно остановиться на трудах В.И.Даля. Хотя к художественной литературе, в основном, его труды не относятся, все же он заслуживает упоминания как собиратель, издатель, известный исследователь и, все-таки, как и писатель в том числе. Основные его труды "Пословицы русского народа" и "Толковый словарь живого великорусского языка" включали немало сведений о народной мифологии, ей же посвящен и отдельный очерк "О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа" в котором поднят такой важный вопрос, как разделение массы суеверий на ложные, "от темноты", и истинные, представляющие собой способ познания мира, тайн природы. В названном очерке из пятнадцати главок семь повествуют о персонажах русской мифологии: это домовой, водяной, моряны, оборотень, русалка, ведьма и привидения. В литературном творчестве Даль не очень часто прибегал к подобному материалу. Можно назвать рассказы "Колдунья", "Упырь (украинское предание)", "Медведи" и "Сказку о похождениях черта-послушника".

Яркие, многогранные образы народной мифологии, таинственные истории, жутковатые архаические обряды - все это привлекало русских писателей, тем более что существовало рядом с ними - в собственных деревнях и поместьях, в разговорах извозчиков, ямщиков, конюхов, прачек, кухарок, нянек.
В одной из первых русских комических опер "Мельник - колдун, обманщик и сват", поставленной "на московском театре", автор либретто А.О.Аблесимов смело вынес на сцену, к удивлению и радости тогдашней публики, "нравы национальные", в которых важнейшее место занимают представления о нечистой силе. Опера долгое время пользовалась колоссальным успехом, что объясняется не в последнюю очередь ее обращением к народным верованиям.
Постоянным состоянием Н.С.Лескова, как утверждают, было "этнографическое внимание к жизни", удовлетворявшее потребности познания России, что выражалось "в соприкосновении с возможно большим числом лиц, событий, явлений" и насыщении прозы фольклорным материалом [3]. Достаточно пролистать роман "На ножах", чтобы убедиться, насколько полны и точны знания писателя о русской нечисти. Мужики рассуждают о коровьей смерти, кикиморе, кощее, лихорадках, холере, огненном змее, лешем и других персонажах славянской "низшей мифологии", о ее способностях "оборачиваться", то есть принимать вид разных существ, притом что сама она лишена лица ("нежить - у нее лица нет, у нее облик"). Обыгрывая народные суеверия, Лесков создает обобщенный образ той части интеллигенции, которая и есть, по мысли писателя, настоящая нечисть (например красноречивые названия глав: "Черная немочь", "Огненный змей", "Нежить мечется"). Главная черта нежити - умение "скидываться" - становится в романе главным художественным приемом в обрисовке обитателей барского дома, скрывающих под личиной благородных, образованных людей подлинную суть нежити.
Такого рода художественного использования народной мифологии в русской литературе не очень много, зато огромное количество описаний нечисти, излагаемых, как правило, персонажами - представителями простонародья, потому и совершенно достоверных, почерпнутых "из первых рук". Отношение писателей, поэтов, критиков к этому пласту народной культуры было отнюдь не одинаковым. Кто-то откровенно умилялся детскости, наивности народного сознания, сохранившего цельный взгляд на мир и древние, языческие представления. К примеру, И.А.Бунин, находясь уже в эмиграции и испытывая острое чувство ностальгии, с упоением вспоминал и воспроизводил в коротких рассказах-зарисовках когда-то слышанные им разговоры о трясовице ("Старуха"), дьявольских конях, у которых "глаза ярые, ноздри раскалились, насквозь светятся... а нога-то человечья, голая, белая!" ("Коренной"). Кто-то сожалел о том, что образованное общество утратило подобное мировоззрение и потому перестало понимать собственный народ.

Пропасть непонимания, разделяющая народ и образованное общество, особенно угнетала литераторов второй половины прошедшего столетия, и произведения из простонародного быта нередко рассматривались как одна из возможностей преодолеть это непонимание, как первая ступень в процессе приобщения народа к современным достижениям науки, техники, искусства. Через познание крестьянской России к ее просвещению - такую цель ставили перед собой лучшие русские интеллигенты, верившие в благородную миссию "хождения в народ".
В начале XX века А.И.Куприн обращал внимание людей своего круга на то, что "у народа своя медицина, своя поэзия, своя житейская мудрость, свой великолепный язык" и отказываться от всего этого, пренебрегать или огульно ругать - значит обделять самих себя, наносить непоправимый ущерб национальной культуре.
Глеб Успенский не переставал удивляться, каким образом сочетается в крестьянине великолепное знание природы, наблюдательность, ум, практицизм и "густая сеть предрассудков", дикое невежество; почему крестьянин одновременно верит и в черта, и в бога, а молитва его больше напоминает заговор или кощунственную пародию: "Верую во Единого Бога Отца... и в небо и в землю. Видимо-невидимо, слышимо-неслышимо. Припонтистился еси, распилатился еси...". А дальше уж Бог знает что было. Кончалось "Верую" так: "от лукавого: Аминь" [4].
Похожие обстоятельства привлекли внимание и И.А.Бунина. Рассказ "Ужас" в подробностях и с тонким проникновением в психику человека, вынужденного ночевать в непривычной для него обстановке, раскрывает состояние страха, испытанное героем в деревенском доме, когда, проснувшись от непонятного стука, он увидел, "что за окном, все его затемняя, стоял кто-то громадный, черный, длинный и покатый, лез и стучал, стараясь пробить верхние стекла. Я схватил двустволку, дико крикнул: "Кто это? Стрелять буду!" Он, не отвечая, вытянулся еще выше, надвинулся на окно еще плотнее и застучал еще громче... Это была старая, худая лошадь, без призору шатавшаяся ночью по усадьбе". "Ужас" по-своему является художественной иллюстрацией к не раз высказываемой Буниным мысли об отсутствии, по существу, или малом различии в психике мужика и дворянина.
Работник Кошель из повести Бунина "Деревня", который отслужил в солдатах на Кавказе, "ничего не мог рассказать о Кавказе, кроме того только, что там гора на горе, что из земли бьют там страшно горячие и странные воды", зато "верил, божился, что недавно под сельцом Басовым катилось в сумерки тележное колесо - ведьма" и что "один мужик, не будь дурак, взял да и поймал это колесо, всунул во втулок подпояску и завязал ее... Проснулась эта ведьма на рани, глядь - а у ней подпояска изо рта и из заду торчит, на животе завязана...".
Близок таким персонажам и чеховский унтер Пришибеев; темное крестьянское начало особенно ярко выдает себя в тексте доноса, составленного им на жителей подопечной ему территории: "Которые крестьяне сидят с огнем: Илья Прохоров, Савва Никифоров, Петр Петров. Солдатка Шустрова вдова живет в развратном беззаконии с Семеном Кисловым. Игнат Сверчок занимается волшебством, и жена его Мавра есть ведьма, по ночам ходит доить чужих коров".
Русским писателям свойственно было не ограничиваться констатацией подобных фактов, но доискиваться до причин отмеченных явлений. Многие пришли к осознанию двух главных, как казалось, причин сохранения подобных взглядов: исторически обусловленной власти земли над земледельцами и преднамеренной сознательной поддержке темноты и забитости со стороны тех, кто вершит судьбы России. И.Бунин в споре с идеологами "розового" народолюбия нарочито подчеркивал косность, агрессию и моральную деградацию современного ему крестьянина, оставался ли он патриархальным "мужиком-рабом" или становился новым "мужиком-хозяином": ничего иного не может произойти с "земляной личностью" в условиях резкого распада прежнего социально-экономического уклада, в условиях "падающей деревни". Разнообразие здесь удивительное, обусловленное как взглядами самих писателей, так и законами жанра. Например шутливо-комическая интонация пушкинского "Вурдалака" задана уже его первой строчкой: "Трусоват был Ваня бедный..."

Юмористический рассказ М.Зощенко "Колдун" как бы продолжает пессимистические размышления таких писателей как Бунин. Россия вступила в новый век, произошла революция, сменилась идеология и государственные приоритеты, а мужик остался мужиком. Ратуя за проведение в жизнь большевистского лозунга борьбы с "родимыми пятнами" "проклятого прошлого", поборник новой программы перевоспитания крестьянства произносит типичный для того времени монолог: "Чудеса, граждане! Кругом, можно сказать, пар, электрическая энергия, швейные ножные машинки - и тут же наряду с этим - колдуны и кудесники. Совершенные чудеса! У мужика в деревне сеялка и веялка, и землю свою мужик раздраконивает паровым трактором, и тут же рядом и почти в каждой деревне проживает колдун. Живет, хлеб жует и мужичков поцукивает. Странные и непонятные вещи!"
Изучая жизнь и мировоззрение русского крестьянина, многие писатели приходили к выводу, что сама деревенская жизнь способствует сохранению мифологического сознания. Причем не у одних крестьян. В свое время об этом проникновенно, "со знанием дела" писал И.А.Гончаров в романе "Обломов": "Сказка не над одними детьми в Обломовке, но и над взрослыми до конца жизни сохраняет свою власть. Все в доме и в деревне, начиная от барина, жены его и до дюжего кузнеца Тараса, - все трепещут чего-то в темный вечер, всякое дерево превращается тогда в великана, всякий куст - в вертеп разбойников. Стук ставни и завывание ветра в трубе заставляли бледнеть и мужчин, и женщин, и детей. Никто в Крещенье не выйдет после десяти часов вечера один за ворота; всякий в ночь на Пасху побоится идти в конюшню, опасаясь застать там домового. В Обломовке верили всему: и оборотням, и мертвецам..."
Заинтригованные, очарованные или смущенные этой стороной традиционной культуры, писатели и поэты фиксировали, запоминали подобный материал и по-разному использовали его в собственных произведениях.
А.И.Куприн признавался в начале повести "Олеся", что обрадовался возможности пожить в настоящей деревне: "Полесье... глушь... лоно природы... простые нравы... первобытные натуры, - думал я, сидя в вагоне, - совсем незнакомый мне народ, со странными обычаями, своеобразным языком... и уж, наверное, какое множество поэтических легенд, преданий и песен!" Чем обернулись эти романтические ожидания, все хорошо знают.
Прекрасно знавший рабочий и крестьянский Урал, Мамин-Сибиряк не только использовал свои наблюдения в художественных произведениях, но пытался научно объяснить своеобразие уральских быличек, в частности, отсутствие в них гномов, которые должны были бы возникнуть именно на Урале с его несметными подземными сокровищами, по аналогии с фольклором горных районов Европы. "Русская народная фантазия, - считал писатель, - дальше поверхности земли не шла, вероятно, потому, что подземные сокровища на Руси были открыты поздно, когда вера в нечистую силу уже ослабела, и если еще где сохраняется, то в каких-то жалких обрывках" [5]. Хотя с позиций сегодняшней фольклористики аргументы писателя далеко не бесспорны, но и не на столько важны, особенно для рассматриваемой темы, чтобы широко рассматривать их с разных точек зрения.
К.Бальмонт в рецензии на книгу С.В.Максимова "Нечистая, неведомая и крестная сила" противопоставляет лишенному поэзии, слишком рациональному разуму-рассудку образованного общества разум-воображение простого народа, основанный на поэтическом, цельном взгляде на мир, благодаря чему появились такие непревзойденные, выразительные, наполненные особой мудростью образы народной фантазии, как огненный змей, "гений чащи - леший" и другие мифологические существа, каких не под силу придумать отягощенному новейшими знаниями и потому обреченному на сухую логику, на философские изыски или узкий рационализм писателю-профессионалу.
А.Блок, благодаря знакомству и долголетним теплым отношениям с ученым Е.В.Аничковым - знатоком средневековой литературы и фольклористом, берется за написание статьи "Поэзия заговоров и заклинаний" для "Истории русской литературы" под редакцией Аничкова [6]. Изучая фундаментальные труды и с увлечением работая над своей статьей, А.Блок создавал и поэтический цикл "Пузыри земли" с целой галереей образов, подсказанных ему народной мифологией. Не все русские писатели занимались целенаправленно сбором материала по суевериям или серьезным изучением их, но вовсе обойти эту сторону народного мировосприятия суждено было очень немногим.
Один из героев рассказа В.Даля "Колдунья" высказался предельно точно: "Верить не верят ничему, а слушать рады!" В самом деле, выслушать, порасспросить простого человека наши писатели любили, и такие беседы чрезвычайно обогащали русскую литературу, способствовали увеличению и разнообразию сюжетов, проникновению в литературный язык свежей, выразительной лексики. Правда земледельческого осмысления мира, населенного неведомыми духами, силами, "хозяевами" и находящегося с человеком в сложных договорных отношениях, предусматривающих целую систему правил поведения, - эта правда не раз заставляла задумываться, не раз доказывала свою резонность, особенно когда приходилось сталкиваться со сферой случайного, непонятного, сверхъестественного, чудесного в явлениях природы, в судьбах людей или в соприкосновении с такой тонкой материей, как психология человека.
Подобные наблюдения и размышления, подкрепленные народными суевериями, быличками, "случаями из жизни", способствовали появлению и развитию (сначала в рамках эстетики романтизма) популярнейших жанров русской литературы - фантастической повести, "страшной" баллады, святочного рассказа.

Вообще говоря, трудно найти в нашей литературе автора, ни разу не упомянувшего хотя бы какую-нибудь нечисть - беса или водяного, русалку или кикимору, домового или лешего, выходящего из могилы покойника или ведьму. И, конечно же, никто не миновал разговорного языка с его богатейшим набором слов и выражений, связанных с чертом и его собратьями по иному миру. Черти и бесы как обобщенное наименование всякой нечисти известны древнерусской литературе и буквально населяют произведения литературы новой, проникнув даже в названия романов, повестей, очерков, стихотворений. Вот скромный список подобных заглавий: "Болотные чертенятки" А.Блока, "Чертовы качели" и "Мелкий бес" Ф.Сологуба, "Чертик" и "Бесовское действо" А.Ремизова, "Черт" М.Цветаевой, "Черт" М.Зощенко, "Последний черт" К.Паустовского, "Бесы" А.Пушкина, "Бесы" Ф.Достоевского.
Бесы и черти, хорошо знакомые по древнерусской литературе, клеймам икон, летописным миниатюрам, по многочисленным рассказам об их проделках, которые звучали и в крестьянских избах, и в великосветских салонах, оказались вполне привычными литературными персонажами. Более того, бес, демон, черт становятся с начала XIX века обязательными атрибутами самого процесса творчества. Искусители, помощники, насмешники, мучители, они всегда рядом с поэтом, едва он берется за перо или пытается на время "отключиться" от поэзии. Невозможно удержаться от того, чтобы не привести стихотворение Н.А.Полевого за подписью "Фома Пищалкин", где бес - демон - черт управляет стихотворцем:

Из мирной кельи бес лукавый
Меня на Пинд переманил...
Грешить нет духу, нету сил;
А черт дразнил, дразнил все славой,
И что ж? Ведь, право, искусил.
Я вновь стихи писать пустился,
Присел к столу, перекрестился,
Пишу... ан смыслу вовсе нет!
Досадую; а бес смеется
И над ушами все ревет,
Что дело так мое нейдет,
А без вина не обойдется. -
Увы, друзья! Ведь демон прав,
Хоть он и черен и лукав.
("Признание")

С легкой руки М.Ю.Лермонтова романтический Демон, обладающий властью над всем миром, но одинокий и страдающий, прочно вошел в русскую поэзию, музыку, живопись. Такой интерпретации нечисти не было, да и не могло быть в фольклоре. Это сугубо литературные образы, основанные отчасти на западноевропейской литературе, "подсказанные" библейскими сюжетами, ставшие почти что поэтическим штампом после широкого их применения в творчестве романтиков.
Полежаевский "Демон вдохновения" странным образом напоминает пушкинского "Пророка": "знакомец чудный", посетивший поэта, явившийся, "как тихий сон могил", сначала осеняет его своими "волшебными крылами", затем, согласно строкам самого Полежаева:

И он бесплотными устами
К моим бесчувственным приник,
И своенравным вдохновеньем
Душа зажглася с исступленьем...

Для Н.А.Некрасова "демон бессонных ночей" одновременно и "старый мучитель" и "учитель", к которому взывает находящийся в разладе с самим собой поэт ("Демону").
Поэзия "серебряного века" подхватила и по-своему осмыслила эти образы-символы. Демон - один из двойников А.Блока, часть его души; потаенные, иной раз неожиданные для самого поэта страсти, причины внутреннего разногласия ("Каждый демон во мне притаился, глядит...") - это тот же лермонтовский Демон, но обитающий не в горнем мире, а в душе и сознании поэта ("Демон", "Есть демон утра..."). Цветаевский демон - "князь тьмы" - прежде всего демонический любовник, желанный и недоступный, виновник безответного чувства.

Он был наш ангел, был наш демон,
Наш гувернер - наш чародей...

Прекрасен, трагичен и загадочен образ "Юного демона" в поэзии А.Ахматовой ("Вся Ваша жизнь - озноб...").
До вселенских и надысторических масштабов расширено понятие бесовства и демонизма в стихах М.Волошина 1910-1920-х годах. Войны и революции, потрясшие Россию, воспринимались им как проявление дикой, неукротимой стихии, свойственной человечеству с глубокой древности, со времен его "звериного" существования и особенно страшно реализующейся в русском бунте.
Бердяевские "Духи русской революции", порожденные все той же "вечно гоголевской Россией харь и морд" [7], сродни волошинским "Демонам глухонемым", вырвавшимся наружу и растоптавшим чувство совести и святости, столь же присущее (по закону полярности) русскому характеру и с той же силой и рвением проявляющееся в иных условиях ("В каждом Стеньке - святой Серафим").
В бесовскую круговерть социальных потрясений, с точки зрения Волошина, Россию ввергли и другие "демоны", обезумившие в 1914 году, бросившие Европу в пламень мировой войны. Этих демонов породил "дух механики" ("Два демона"), торжество технократии, опасная идея с помощью науки и техники преобразить мир, побороть природу. Волошин считал, что: покоренный логикой прогресса разум, не желающий считаться с издержками и тяжелыми последствиями технического преобразования, "есть творчество навыворот; и что "он вспять исследил все звенья мирозданья", что неизбежно "несет Вселенную обратно в древний хаос"; что "человек, искушаемый демоном технической революции, готовит себе действительный Апокалипсис" (цикл "Путями Каина").
Так в творчестве М.Волошина соединились две отрицаемые им революции (социальная и техническая), два неправедных пути, две демонические стихии.

Возвращаясь к фольклорной нечисти, следует отметить еще одну грань соприкосновения ее с литературой. Это грань языковая.
В художественных произведениях нередко обыгрывались ходячие выражения, когда-то вызванные к жизни верой в существование чертовщины. Приведем цитату из книги "Образы русской речи", где говорится о выражении "мелким бесом". Народная фантазия перенесла на мир чертей многие характеристики человеческого общества, разработав целую систему иерархических отношений, "чертовскую" табель о рангах, в соответствии с которой "чем мельче бес, тем услужливее и угодливее он должен вести себя. Отсюда и переносный смысл русского выражения рассыпаться мелким бесом - "стараться вовсю угодить, рассыпаться в любезностях" ":

Гусар Пыхтин гостил у нас;
Уж как он Танею прельщался,
Как мелким бесом рассыпался...
(А.С.Пушкин. "Евгений Онегин")

Русские писатели при этом не забывают и о прямом значении этого оборота. Именно на него намекает Н.В.Гоголь, совместивший и прямое, и переносное значение в описании "чертовщины": "Тут черт, подъехавши мелким бесом, подхватил ведьму под руку и пустился нашептывать на ухо то самое, что обыкновенно нашептывается всякому женскому роду" - ("Ночь перед Рождеством"). Как видим, черту, чтобы обольстить ведьму, пришлось прикинуться бесом помельче. Судя по летописным миниатюрам, это вполне логично: ведь чем мельче бес, тем он беззаботнее и беспечнее, тем более падок на "гудьбу" (музыку) и бесовские пляски, которые так по сердцу ведьмам" [8]. Не учитывая языковых и литературных интерпретаций этого широкоупотребительного оборота, невозможно понять и роман Ф.Сологуба "Мелкий бес".
Русская литература, как уже говорилось, обильно черпала материал из этой сокровищницы, тем не менее, народной мифологии во всем объеме русской литературы отведена отнюдь не главная роль. Если не считать общекультурных и "письменных" по происхождению образов (антихрист, вампир, бес, призрак, демон, сатана, люцифер и т.п.), то число выявленных в русской литературе сугубо народных, фольклорных персонажей-нелюдей будет не столь велико: баенник, ведьма, вихрь, водяной, домовой, духи, змея, кикимора, колдун, леший, лихорадки, мавки, мертвец, оборотень, овинник, перевертыш, покойник, проклятые, русалка, тень, трясовица, упырь, утопленник, волколак, черт, чудовища, чудь, шишимора, плюс некоторые персонажи детской литературы - бай (бабай), дрема, криксы-плаксы, угомон. Действительно, достаточно скромный список. И вряд ли он значительно расширится при перечитывании всей русской "изящной словесности". Исключение, пожалуй, составляет лишь творчество Алексея Ремизова.
Это не значит, конечно, что писателей, поэтов, литературоведов, публицистов мало волновали тайны бытия и посмертного существования, странное, непонятное, загадочное в человеческой натуре и явлениях природы, чудо, случай, судьба. Извечные вопросы эти по-разному решались фольклором и литературой, по-разному осмысливались человеком традиционного мировоззрения и образованным интеллигентом "Нового времени", выражались "раскидным языком". Крестьянская мифология и мифология "культурного" общества XIX-XX веков не совпадали друг с другом, хотя довольно часто пересекались.

Интерес к народному образу жизни и образу мыслей невозможно представить в виде восходящей линии, скорее это неравномерная синусоида с пиками едва ли не всеобщего увлечения и моментами равнодушия, когда только некоторые деятели культуры оставались верными избранной позиции в отношении к феномену нечисти.
Первая ситуация характерна для эпохи романтизма, расцвета славянофильского движения, периода "хождения в народ". Вторая наблюдалась во времена, когда ведущим стилем был классицизм, критический реализм, революционная романтика. Понятно, что речь идет всего лишь о тенденциях, преобладании того или иного течения, моды, философского учения. Крупные художники, как известно, плохо вписываются в любые правила и модные направления, но обычно именно они задают тон и определяют приоритеты, способствуют появлению массы подражателей, эпигонов, менее ярких, но более "правильных" последователей.
Первое знакомство с таинственным миром "нелюдей" у многих писателей состоялось в детстве. В любой русской семье (от бедной крестьянской до богатой купеческой и дворянской) няни, кормилицы - крепостные, родственницы или женщины, специально нанимаемые для ухода за младенцем - были представительницами той части населения, которая, как теперь принято говорить, обладала фольклорным мышлением. Дрема, бабай, угомон, запечальная Мара, криксы, плаксы, полуночники проникали в детское сознание вместе с колыбельными песнями, обережными приговорами, с обращениями к малышу, нацеленными на то, чтобы успокоить, убаюкать, а то и растормошить его. Не случайно, колыбельная песня - жанр, мимо которого не прошел почти ни один из наших поэтов ХIX века. Тексты авторских колыбельных, наряду с ангелами, котиками, мышками, добрыми феями, любимыми детскими игрушками, включают и персонифицированные образы сна, близкие мифическим существам: "Старый Дрема старичок - Острый, серый колпачок", Сон-Дрема, "Тихий старый Угомон, Сон Дремович", "дочка сна, колдунья Дрема", и другие. Гораздо реже чем в фольклорных колыбельных встречаются бука, букан, бабай.
Едва ребенок "входил в разумок", няни начинали рассказывать сказки и истории, в которых волшебное перемежалось с таинственным и герои сказок соседствовали с домовыми, лешими, овинниками, кикиморами, злыднями и прочими персонажами быличек и верований.
Образы лубочной сказки, когда-то пленившие В.А.Жуковского, воскресли под пером зрелого поэта:

Не скачет витязь, а летит,
Громя Зиланов и Полканов,
И ведьм, и чуд, и великанов
<...>
То тяжкий филина полет,
То воронов раздается рокот;
То слышится русалки хохот;
То вдруг из-за седого пня
Выходит леший козлоногий.
("К Виейкову")

Шутливое стихотворение Е.Баратынского посвящено сказочному бесенку детства, который и в последующие годы охраняет поэта:

Узнайте: ласковый бесенок
Меня младенцем навещал
И колыбель мою качал
Под шепот легких побасенок.
("Слыхал я, добрые друзья...")

Для большинства русских писателей (особенно заметно это в поэзии) дет-ские воспоминания связаны с няней, бабушкой и их песенками у кроватки малыша, с рассказами и разговорами перед сном о чудесном, волшебном, страшном.
В 30-е годы жестокого XX-го века "усталая, загнанная, заработавшаяся" Марина Цветаева, которой очень нелегко живется во Франции, начинает писать о своем детстве, о том, "что было тогда". "Ничего, пришедшего после, я не полюбила", - признавалась она в письме к Анне Тесковой. Обращение к детству ("до-семилетию") для М.Цветаевой - это и ностальгия по России, по счастливому времени, это и попытка понять себя, свой характер. Так появляется рассказ "Черт". Цветаевский "Черт" с одинаковым успехом может быть причислен и к литературе, и к мемуаристике, и к исследованию по детской психологии. Последнее особенно показательно: с дотошностью ученого-психолога, откровенно, без малейшего украшательства, образным языком великолепной цветаевской прозы раскрывается мифологическое мышление ребенка (себя - маленькой девочки), те эмоциональные переживания, которые создают в воображении особого рода пластические образы. Каждый эпизод рассказа вносит свою лепту в раскрытие специфики детской фантазии, отражая сложнейший период формирования личности, переходные этапы детского сознания, когда страхи, переживания, представление о нерасчленимости мира обретают форму - фантастическую, но структурированную - и создается детский миф: своеобразное средство познания мира, вхождения в культуру, овладения коммуникативными навыками, психологической саморегуляцией. Для маленькой Марины такой "реальной фантазией" был свой, личный Черт.

Писатели не раз отмечали факт получения детьми самой разнообразной информации о нечисти друг от друга. Подобную ситуацию воспроизводит И.С.Тургенев в "Бежином луге". Особым чувством благодарности наполнены страницы мемуаров, очерков, художественных произведений, посвященные деревенской детворе, с которой довелось дружить многим будущим художникам слова, кисти, резца. Приведем слова Н.С.Лескова: "Сверстниками моими были крестьянские дети, с которыми я жил и сживался душа в душу. Простонародный быт я знал до мельчайших подробностей" [9].
Действительно, жизнь на хуторе Панин в Орловской губернии позволила писателю узнать многое еще в детстве. В это многое поневоле входил и народный взгляд на нечисть. Так, по мнению крестьян, старый мельник "имел довольно близкое отношение к водяному, который заведовал нашими прудами, - писал, вспоминая об этих годах, Лесков, - верхним и нижним, и двумя болотами". Именно мельник открыл мальчику "полный таинственной прелести мир": "От Ильи я узнал про домового, который спал на катке, и про водяного, который имел прекрасное и важное помещение под колесами, и про кикимору, которая была так застенчива и непостоянна, что пряталась от всякого взгляда в разных пыльных заметах - то в риге, то в овине, то на толчее, где осенью толкли замашки. Меньше всех дедушка знал про лешего, потому что этот жил где-то далеко... И только иногда заходил к нам в густой ракитник, чтобы сделать себе новую ракитовую дудку и поиграть на ней" [9]...


Как сказка - мир.
Сказания народа,
Их мудрость темная, но милая вдвойне,
Как эта древняя могучая природа,
С младенчества запали в душу мне.
Быть может, не столь уж парадоксальна мысль о том, что философско-нравственное начало, "больная совесть" многих русских деятелей культуры объясняются в немалой степени деревенским, усадебным детством, заронившим веру в существование параллельного человеческому мира, где обитает "многоликая нечисть". Понимается она в литературе как силы, духи, хозяева природы, как связующее звено с миром ушедших предков, как знак национальной самобытности, как своеобразный пантеизм и космизм, присущие русскому сознанию. Этот же опыт и память детства способствовали развитию чувства ответственности перед духовным наследием предшествующих поколений, перед только вступающими в жизнь и еще не родившимися потомками, наконец, перед живой природой и братьями меньшими.




ЛИТЕРАТУРА :

[1]. Ромодановская Е.К. Русская литература на пороге Нового времени. Новосибирск, 1994. с.114.
[2]. Егоров Б.Ф., Ап.Григорьев. Русская литература и фольклор: Вторая половина XIX века. Л., 1982. с.256.
[3]. А.А.Горелов, Н.С.Лесков. Русская литература и фольклор: Конец XIX века. Л., 1987. с.72.
[4]. Успенский Г.И. Крестьянин и крестьянский труд. Собр. соч. в 9 т. М., 1955., т.5., с. 25.
[5]. Мамин-Сибиряк Д.Н. Нечистая сила. Юная Россия. 1907. N-11. с.1321.
[6]. История русской литературы. Под ред. Е.В.Аничкова. М., 1908. т.2. с.81-1106.
[7]. Бердяев Н.А. Духи русской революции. Из глубины: Сборник статей о русской революции. М., 1991.
[8]. Мокиенко В.М. Образы русской речи. Л., 1986. с.174-175.
[9]. Лесков Н.С. Собр. соч. в 11 т. М.; Л., 1956-1958., т.8., с.7.



автор :  Светлана Георгиевна Мозговая






Рассылки Subscribe.Ru
Подписаться на рассылку
Союза Славянских Общин Славянской Родной Веры



       Вопросы по языческой тематике можно задать на форуме , специально созданном для общения интересующихся язычеством: "Форум Русской Народной Веры". Владелец ресурса "Славянское Язычество" не занимается благотворительностью по части советов и ответов.


       Ресурс "Славянское Язычество" периодически пополняется материалами. Все желающие могут принимать в этом участие, высылая по адресу kradaveles@mail.ru  тематические статьи и стихи собственного или стороннего авторства, а также фотоизображения языческих праздников.


Перепечатка материалов без согласования с авторами — запрещена.
Дублирование фотоизображений без согласования с авторами — запрещено.


HTML-код — для желающих поставить ССЫЛКУ на ресурс "Славянское Язычество".

Славянское Язычество - 468x60 banner

Организуется Московская Славянская Община "Путь Велеса".
Принимаются Славяне, - мужчины и женщины, ставящие во главу
языческо-родноверческого движения прежде всего Веру.
В сети появился форум общины.


Авторы ресурса   paganism.ru :
   c 1999 г. по 2003 г.  
Ярослав Добролюбов,
   c 2003 г.   Крада Велес (Волкова Ирина).







Дружественные ресурсы:


Екатеринбургская община Сварожич Концептуальная Партия Единение Партия Воля Славянское Язычество, - сайт создан в 1999 году, - старейший и крупнейший в сети Языческий ресурс, с 2010 года сайт работает в формате Родноверческой энциклопедии на движке википедии. Официальный сайт Русской Народной Веры. Его цель - восстановление и распространение древней исконной Веры славян, отстаивание Родовых веданий, борьба с чужеродными влияниями. Освещает новости Славянского движения Руси и Европы, страницы Славянской истории, проблемы Родной Веры, расологии, политики и культуры. Орден Велес - Ведовство, Колдовство, Целительство. Московская Школа Гипноза - сайт известного гипнолога Геннадия Гончарова. Фотографии сеансов массового гипноза, конкурса Лучшие Экстрасенсы Мира, проходившего в Японии и выигранного Геннадием Гончаровым. Магазин товаров для Родноверов

Форум Родноверов